Поддержать деятельность МХГ                                                           
Russian English
, , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

 

"Она была совершенно неостановима". О Наталье Эстемировой



15 июля 2019-го — десятая годовщина убийства правозащитницы, сотрудницы «Мемориала» Натальи Эстемировой: ее похитили и убили в Чечне. Правозащитные организации последовательно выступают за беспристрастное расследование преступления и привлечение виновных к ответственности.

Журналисты Шура Буртин и Юлия Орлова поговорили об Эстемировой с ее подругой Татьяной Локшиной, заместителем директора по Европе и Центральной Азии Human Rights Watch. «Медуза» публикует рассказ Локшиной.

Наталья Эстемирова по образованию была учителем, преподавала историю в грозненской школе до 1998 года. С середины 1990-х годов занималась правозащитной деятельностью в Чечне. В 2000-м вышла на работу в грозненское отделение правозащитного центра «Мемориал» . Писала о военных конфликтах в Чечне. 15 июля 2009 года была похищена у своего дома в Грозном и убита.

Наталья Эстемирова

Наташка была человеком очень амбициозным и очень драйвовым. Она все понимала про опасность, но остановиться не могла. Она ездила в самые рисковые места, иногда самым сумасшедшим образом. Помню, была история весной 2004 года, когда в результате авиаудара на высокогорном хуторе Ригахой погибла целая семья, мать и пятеро маленьких детей. Она поехала туда абсолютно одна, добралась на перекладных до ближайшего к Ригахою села, откуда дальше уже не было никакой дороги, договорилась с местными жителями и поехала с незнакомыми людьми выше в горы на лошадях. Хотя на лошади не сидела никогда ни до, ни после, и очень страшно, горы то и дело обстреливали. Вот в этой истории была вся Наташка. 

Крайне эмоциональная, она не могла терпеть несправедливость просто на уровне физиологии. У нее перед глазами начинались вспышки белого света. Когда она узнавала о какой-то жестокости, о погибших детях или расстрелянных гражданских — все, ей нужно было что-то делать, немедленно оказаться там. Риск ее не смущал, она его почти не видела. Хотя риск был всегда — и зачастую чудовищный. Если она ехала с кем-то, то у нее появлялось опасение за того человека, но сама по себе она была совершенно неостановима. И ей было невероятно важно самой рассказать, своим голосом! 

Ее бесконечно уговаривали: «Наташ, это прекрасная информация, мы все сделаем, но, пожалуйста, давай не от твоего имени! Ты с ума сошла, ты же там сидишь…»

Коллеги зверели, я сама зверела. И она все прекрасно понимала, но реально не могла не сказать от своего имени. Наташа была человек по природе своей глубоко публичный. Она себя видела журналисткой, ей молчание было как нож к горлу. И очень хотелось говорить от первого лица: «Я видела, я была там, мне рассказали». Ей прям, бедняге, было больно, если она какую-то информацию нарыла невероятную, а ей не дают самой рассказать.

Она очень много помогала журналистам, кого она только не возила, с ней очень любили работать. Для многих материалов [Анны] Политковскойинформацию давала именно Наташка. Например, есть знаковый репортаж Анны Степановны «Центровой из Центороя» — о встрече с [Рамзаном] Кадыровым в его резиденции. На самом деле, они там были вместе с Наташей — но Политковская не хотела ее светить.

После гибели Политковской «Новая газета» хотела продолжать работу в Чечне. Они предложили Наташе делать регулярную колонку. Наташка приехала в Москву и мне это изложила на кухне в полном экстазе. От радости и гордости буквально светилась. Но мемориальское руководство из соображений безопасности решило, что ни в коем случае нельзя. И договорилось с редакцией «Новой», что колонка будет не наташкина, а «Мемориала». Сначала договорились — а ей сказали постфактум. У Наташки была истерика, она так обиделась, так плакала. И бесконечные уговоры: «Наташа, ну ты же живешь в Чечне с маленьким ребенком! Люди о твоей безопасности заботятся!» — они, конечно, совершенно не помогали. Она боялась за дочь панически, но не могла жить в подполье. 

Наташка девочку там растила в жуткие времена. Ближе к родам выехала к родственникам на Урал, там родила, но ее тянуло обратно, она просто не могла не работать. Она уехала назад, оставив девочку с родными, потом вернулась навестить… Рассказывала мне: «Я вхожу, Ланка стоит, топает ножками, так изменилась — и меня не узнает, отворачивается… И я ее с собой забрала. Ну да, опасно, но ведь иначе какая я ей мать, если без меня растет. Пришлось выбирать». Она безумно любила Лану, и ей было очень страшно, что Лану могут использовать в качестве заложника — из-за ее работы. Чем старше девочка становилась, тем больше боялась. Сделала одну попытку отправить Лану в одну частную школу в Подмосковье, но там Ланка совсем не прижилась, ей было плохо — Наташа сломалась, опять ее забрала. 

С колонкой в «Новой» не получилось, но Наташа стала писать туда материалы под псевдонимом. И хорошо помню, как года за полтора до гибели она снова приехала в Москву, вся такая возбужденная, довольная. Она летела из Грозного, к ней в самолете подсел знакомый сотрудник чеченского министерства печати и говорит на голубом глазу: «Наташа, слушай, а вот эта колонка в „Новой газете“ за подписью Магомед Алиев. Я помню твои материалы в „Грозненском рабочем“, очень похоже написано. Это ты, что ли?» И вместо того, чтобы уйти в кусты: «Да нет, что ты, откуда…» — она расцвела, заулыбалась: «Ой, правда? Ты мой стиль узнал? Я так рада, что меня читают…» Ей не хотелось думать, где этот человек работает и какие могут быть последствия.

Наташе очень хотелось присутствовать внутри информационного поля, внутри картинки. Помню, в очередной раз жила у нее в Грозном, приехали очередные телевизионщики, им нужно какое-то интервью. Я говорю осторожно: «Наташ, хочешь я вместо тебя с ними поговорю? Тебе же стремно». Обиделась, страшное дело! У Наташи мы все жили непрерывно, я вообще оттуда не вылезала, и она у меня часто останавливалась в Москве. Даже когда мы не вместе работали, и я что-то свое отдельное в Чечне делала, все равно ночевала у нее. А после Наташиной гибели мы с коллегами решили, что больше не будем жить у чеченских друзей. Для них — дополнительный риск.

Наташка хотела быть журналистом, но настолько болезненно реагировала на несправедливость, что никогда не умела сосредоточиться на одной теме, конкретной, которая сейчас для журналиста является самой важной. Работа с ней выливалось в непрерывные попытки ее построить: «Слушай, у меня четыре дня командировки. Мы с тобой заранее договаривались, что сделаем вот это и еще вот это. Нет, мы сейчас не пойдем в пункт временного размещения беженцев. Я понимаю, что там нет воды. Нет, мы сейчас не будем заниматься школой, куда не завезли учебников». Но она все равно шла. Иногда можно было физически запихнуть в машину или подсадить на чувство вины: у меня еще всего два дня, ни черта не успеваю, без тебя не могу… Но в принципе она не могла сказать: этот вопрос важнее, чем другой. Для нее похищенный силовиками человек и какая-нибудь несчастная женщина, живущая в сараюшке с тремя детьми, были равнозначны. Ее раздирало на части, она хотела помочь здесь, там, везде. 

Она продолжала ездить к мамам, у которых в начале войны похитили детей. Через много лет уже было понятно, что тех нет в живых. Но вот едешь с ней куда-то и «давай завернем в село по дороге, там такая-то…» А понятно, что сделать-то уже ничего нельзя, но она все равно приезжала, утешала, поддерживала. Эмпатии в ней было бесконечно много.

За год до гибели на Наташу наорал Рамзан Кадыров. Это было после ее интервью на РЕН-ТВ про принуждение женщин в Чечне носить платок. Наташа была совершенно европейская женщина — несмотря на почти нищету, старалась очень стильно одеваться. В каких-то заграничных командировках прикупала на последние копейки — лучше пять раз кофе не попью — всякие распрекрасные шарфики. С балетной осанкой и походкой. По-чеченски говорила плохо и, конечно, была там не совсем своя. 

Платки для Наташи был вопрос больной. За годы войны роль женщины в чеченском обществе очень изменилась. Мужчины находились в ситуации крайней опасности, их нужно было прятать, они не могли кормить семью. Всем этим должны были заниматься женщины. И многие решения, которые раньше за семью принимали мужчины, теперь принимали женщины. Но когда война закончилась, Кадыров и его команда озадачились вопросом о том, что женщина должна знать свое место. И в частности, была выработана политика дресс-кода и общего кодекса скромности для женщин — со ссылками на шариат и традиции. 

Кадыров заявлял публично: «Я имею право жену критиковать. Жена не имеет. У нас жена — домохозяйка. Женщина должна знать свое место. Женщина должна дарить любовь нам. Собственностью должна быть женщина. А мужчина — собственник. У нас, если женщина ходит голой, если она ведет себя неправильно, отвечают муж, отец и брат. По нашему обычаю, если гуляет, родные ее убивают…» И в рамках этой кампании женщин принуждали покрывать голову, даже незамужних девушек и совсем девчонок. Если женщина работает, бюджетник, в школе, в больнице, муниципальном учреждении — она просто на работу не войдет без платка, охранник ее не пустит. А дальше местные силовики стали отлавливать девушек без платка на улицах, оскорбляли, толкали в мусорный бак, обстреливали краской из пейнтбольных ружей. Ну, не настоящими же патронами, а краской.

Мы с Наташей много этой проблемой занимались, она горела прямо. И когда Наташа погибла, я решила, что нужно эту работу закончить. Мы в Human Rights Watch потом подробный доклад опубликовали и другие материалы на эту тему, довольно интересные. И мне кажется, что медийная кампания, которую удалось раскрутить, в результате привела к тому, что самые жесткие проявления борьбы за женскую нравственность прекратились. То есть женщине-бюджетнице, появиться на работе с непокрытой головой все еще нельзя, но вот так, чтобы загреметь вниз головой в мусорный бак, — этого уже не происходит.

Ну а тогда приехало РЕН-ТВ, и Наташа дала им большое интервью. Говорила, что она сама чеченка и если она идет на поминки, то, конечно, она покроет голову. Или в дом к религиозным людям — из уважения к ним, естественно, наденет платок. Но принуждать никто права не имеет. Кадыров возмутился, вызвал ее «на ковер». Причем, она не понимала, что идет к нему, ее позвали на какую-то встречу c чиновниками. А там ее ждал Кадыров. У меня такое ощущение, что Кадыров, возможно, сперва думал, что она русская, сотрудница «Мемориала», которая в Чечне живет и работает, но русская. И тут понял, что нет. Он на нее страшно орал и угрожал, кричал про ее родственников, про дочь. Она чеченка — значит, с ней можно делать, что угодно. Может, если бы у него сохранялась иллюзия, что русская, Наташе было бы не так опасно.

Наташка вернулась с этой встречи бледно-зеленая. Говорит: «Он так себя вел, так кричал. А я на него посмотрела, как на своих учеников, двоечников, когда в школе преподавала. Ну, что это такое, я же женщина, я его сильно старше. Кажется, ему это совсем не понравилось…» Она, видимо, сама испугалась того, как себя вела. Но Наташка в большой степени оставалась школьной учительницей. И вооруженным до зубов людям пыталась, как шпане школьной, объяснить, что других детей бить нельзя.

После этой истории Наташа с Ланкой выехали в Англию на несколько месяцев — от греха. Конечно, она могла там остаться, ей бы дали убежище. Ей в Англии было хорошо, и она понимала, что ребенку замечательно. Но свою жизнь она там не представляла, ей нужно было работать. Наташа вернулась, а Лану все же отправила к родственникам в Екатеринбург. Ланка была не в восторге, мягко говоря, и самой Наташке было очень тяжело, расставаться с Ланкой она не любила. Но Лана, конечно, была основной точкой ее уязвимости, особенно когда подросла. Наташка панически боялась, что с Ланкой что-нибудь случится, что ее украдут. 13 лет в Чечне — это уже девушка, уже ходить в брюках в школу или по городу неприлично по местным понятиям. А Наташа буквально заставляла ее носить штаны, надевать какие-то детские платьица, чтобы создать у окружающего мира — и отчасти у самой себя — иллюзию, что Ланка еще девочка. 

А в 14 лет она заслала Ланку в «уральскую ссылку». И, мне кажется, после этого у нее ослабло ощущение опасности, отпустили тормоза. Она стала делать какие-то вещи, которые, пока Лана была в Грозном, наверное бы все же поостереглась. 

Наташа погибла после того, как расследовала эпизод публичной казни в Курчалоевском районе. Там на одного местного жителя в местные силовые структуры поступила информация, что он якобы дал боевикам овцу. Вообще, если село на опушке леса, и к тебе приходят посреди ночи вооруженные мужики, стучат калашом в дверь и требуют еды — как ты им не дашь? Это не вопрос симпатии и антипатии. Но за этим человеком пришли, забрали его и его сына. 

Мы об этой истории услышали, приехали в село, поговорили. Нам рассказали, что на следующий день «кадыровцы» привезли этого человека в село. Выбросили из машины чудовищно избитого, просто в мясо, в одном нижнем белье. Он фактически не мог говорить, он уже вообще ничего не мог, только бормотал, чтобы отпустили сына. И его пристрелили на глазах у молодых парней. Сказали, что так будет с каждым, кто поможет боевикам. Неважно, если овцу, корку хлеба даст, то об этом узнают, и наказание будет страшным. Ну, родные его быстро похоронили и написали заявление, что умер от инсульта.

Я, конечно, своему начальству сказала, что есть такой материал, и хотелось бы опубликоваться как можно раньше. Но мое начальство на это любезно ответило: «Да, только выезжай сначала. Как только выедешь, сразу опубликуем». Я и выехала. А Наташа была там постоянно, у нее не было более безопасного времени. Она просто жила там, где мы все были туристы. Наташка дала интервью «Кавказскому узлу» от своего имени — хотя много раз обсуждалось, что именно этого делать никак нельзя. Но она не могла молчать, она не могла жить в состоянии глубокого подполья. 

Она рассказала эту историю — и была убита фактически сразу. Интервью было опубликовано в тот день, когда я улетела обратно в Москву, а Наташа погибла на следующий. Она с утра вышла из дома, и первые несколько часов ее никто не искал — где-то бегает, мало ли чего. А дальше в офис «Мемориала» стали приходить какие-то люди, журналисты, которые с ней договаривались, а ее все нет. Ребята сначала ворчали: «Наташа, наверное, забыла, забегалась, безалаберная, вечно на себя вешает больше, чем может сделать». А потом появилась Ланка — она приехала домой на летние каникулы. В тот день Наташа должна была отвезти ее к родственникам в село и сказала Лане к определенному времени подойти в «Мемориал» с собранной сумкой. Она и подошла: «Где мама?» — тут все напряглись, ведь так все-таки не бывало, и начали искать. Эти несколько часов, пока ее искали, бегали, обрывали все телефоны, звонили всем, кому можно и кому нельзя, дергали за все ниточки, была надежда, что ее можно спасти. Если быстро достучаться до администрации президента — потому что раз ее забрали, то где-то держат… Но дальше выяснилось, что пока мы ее спасали, Наташи уже не было в живых.

Источник: Медуза, 15.07.2019

В 2009 году Наталья Эстемирова посмертно была награждена премией Московской Хельсинкской Группы.

Поддержать МХГ

На протяжении десятилетий члены, сотрудники и волонтеры МХГ продолжают каждодневную работу по защите прав человека, формированию и сохранению правовой культуры в нашей стране. Мы убеждены, что Россия будет демократическим государством, где соблюдаются законы, где человек, его права и достоинство являются высшей ценностью.

45-летняя история МХГ доказывает, что даже небольшая группа людей, убежденно и последовательно отстаивающих идеалы свободы и прав человека, в состоянии изменить окружающую действительность.

Коридор свободы с каждым годом сужается, государство стремится сократить возможности независимых НКО, а в особенности – правозащитных. Ваша поддержка поможет нам и дальше оставаться на страже прав. Сделайте свой вклад в независимость правозащитного движения в России, поддержите МХГ.

Банковская карта
Яндекс.Деньги
Перевод на счет
Как вы хотите помочь:
Ежемесячно
Единоразово
300
500
1000
Введите число или выберите предложенную слева сумму.
Нужно для информировании о статусе перевода.
Не до конца заполнен телефон
Оставьте своё имя и фамилию, чтобы мы могли обращаться к Вам по имени.

Я принимаю договор-оферту

Леонид Никитинский

Борис Вишневский

Лев Пономарев

МХГ в социальных сетях

  •  
Петиция в поддержку Мемориала
Потребуйте освободить Александра Габышева из психиатрической клиники! Напишите ему письмо солидарности!
Требуем обеспечить медицинскую помощь заключенным при абстинентном синдроме ("ломках")
Мы требуем отмены законов об "иноагентах"
Требуем освобождения Софии Сапега
В защиту беларусов в России
Требуем прекратить давление на музыкантов! Noize, Вася Обломов, Ногу свело, Кортнев и др.

© Московская Хельсинкская Группа, 2014-2021, 16+.