Russian English
, , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

 

Театр.док. Елена Гремина



Первая часть проекта, посвященного памяти режиссеров Елены Греминой и Михаила Угарова, основателей Театра.doc.

Гремина и Угаров: гражданская смелость или представление о человеческой норме? Является ли Театр.док политическим театром? Дом для актеров и друзей, раздражитель для власти. Дело Магнитского как начало политической ангажированности Театр.док. Женский голос драматурга и режиссера Елены Греминой.

Фрагменты спектаклей по пьесам Елены Греминой и в ее постановке: “Час 18”, “Болотное дело”, “Двое в твоем доме”, “Война близко”, “150 причин не защищать Родину”, “Новая Антигона”.

Режиссеры Театра.док Анастасия Патлай и Зарема Заудинова, театральный критик Антон Хитров.

Ведет программу Елена Фанайлова.

Елена Фанайлова: Мы в Театре.док, в его черном зале. Театр, в котором не играют, театр, в котором живут. Ушли из жизни руководители Театра.док Михаил Угаров и Елена Гремина, и мы посвящаем сегодняшний разговор прежде всего фигуре Елены Анатольевны. Вторая часть беседы будет посвящена Михаилу Угарову.

Что же такое Театр.док? Это дом, политический театр? Зарема…

Зарема Заудинова: Я не знаю насчет политического театра, потому что категория политического сегодня – это категория повсеместного покрытия, то есть документальное – это политическое, фикшен – это тоже политическое. А насчет дома, да, это дом, который построили Елена Анатольевна и Михаил Юрьевич, нам оставили, и он остается домом.

Елена Фанайлова: Антон, а как вы чувствуете этот театр, с которым вы долгое время дружите, вы к нему внимательны как критик.

Антон Хитров: Театр – это очень регламентированное пространство, там надо сдать одежду в гардероб, там тебе нахамят, в этом гардеробе, надо не потерять, не дай бог, номерок, потому что будет трагедия похлеще той, что вы посмотрите на сцене, там три звонка. Это очень ритуализированная история, это нечто с кучей правил, которые все понимают, все стараются не нарушать, и ты там ходишь немножечко на цыпочках. Театр.док принципиально не похож на вот это все. Дом – это, конечно, громкое слово, но это на самом деле так, потому что это единственный театр, куда я могу прийти, и здесь, скорее всего, будет открыто, скорее всего, тут будет кто-то, кого я знаю, я могу зайти в зал со стаканом чая, и меня никто не спросит, кто я и что тут делаю. Стоит сюда прийти три-четыре раза – и ты тут уже свой. И дело даже не в том, что ты можешь быть чем-то полезен или как-то участвуешь в жизни театра. Я вот никак не участвовал в жизни театра, я просто тут тусовался, и никто меня не прогонял, мне здесь было хорошо. Что касается политики, вот Малый театр – это тоже политический театр. Недавно вот вышел театр "Смута", спектакль по роману "Стена" министра культуры Владимира Мединского. Это спектакль о защите крепости, когда Смоленск осажден поляками, я в рецензии это все время сравнивал со спектаклем "150 причин не защищать родину" – как надо писать исторические сюжеты и как не надо их писать.

Елена Фанайлова: "150 причин…" – это спектакль о разрушении Константинополя, дело происходит в XVI веке, и это такой, по сути дела, документальный театр, который создала Гремина на основе документов того времени.

Антон Хитров: Ну, вот спектакль "Смута" – это политический театр? Конечно, это политический театр, потому что авторам нет никакого дела до смоленской крепости, кто там живет, что это были за люди, как они представляли себе мир, а это история о том, как мы, Российская Федерация, в окопе, а вокруг Запад, враги, которые покушаются на наши ценности. Не политический театр отыскать довольно трудно. Даже если там не будет слов, а будут одни картинки, все равно некое политическое измерение там будет всегда у любого театрального высказывания.

Елена Фанайлова: Михаил Юрьевич Угаров, наверное, с вами бы поспорил, потому что он как раз после спектакля "ЧАС 18" настаивал на том, что это настоящий политический театр, которого в России очень мало или почти нет, – я дословно цитирую сейчас Угарова.

Анастасия Патлай: Я рассматриваю политику в каком-то более широком и не таком спекулятивном ключе, и совершенно не в ругательном, не в том смысле, что политическое – значит мы являемся частью каких-либо политических сил, партий, политической борьбы. На мой взгляд, одна из миссий, целей хорошего театра – это поменять что-то в картине мира зрителей, которые приходят смотреть тот или иной спектакль, и в этом смысле Театр.док политический.

Елена Фанайлова: Мне кажется, спектакль "ЧАС 18" стал первым для самого Театра.док, возможно, сюжетом, когда то, что "мы – политический театр", произносится. Этот спектакль создавался на основе разговоров со свидетелями, с матерью Магнитского, с какими-то очевидцами событий. Опрашивали ли вы следователей, судей или просто на основе их выступлений в суде это делалось?

Анастасия Патлай: Мы разговаривали даже не столько со свидетелями, сколько с людьми, которые расследовали уже дело Магнитского. Это в первую очередь Валерий Борщев, который тогда возглавлял комиссию, ОНК, Евгения Альбац, Зоя Светова, она журналист и была членом ОНК, Дмитрий Муратов, в общем, те журналисты, которые это дело расследовали. Мы сделали одну попытку – мы послали в Тверской суд запрос на встречу с судьей Еленой Сташиной, и собственно говоря, потом Угаров с Греминой поняли, что нет смысла с ними встречаться. И дальше Елена Анатольевна реконструировала ситуации по рассказам журналистов и наблюдателей, например, она использовала форум тюремных врачей, где очень активно обсуждался кейс Магнитского.

Елена Фанайлова: И такое название у спектакля, потому что час восемнадцать Магнитскому не оказывалась помощь.

Анастасия Патлай: Да. Так что эта пьеса Елены Анатольевны – документ, непосредственно имеющий отношение к Магнитскому, и там использовано интервью матери Магнитского радио "Эхо Москвы", где она произносит обвинительную речь в адрес совершенно конкретных представителей правоохранительных и прокурорских органов. "ЧАС 18" в результате стал первым примером, когда Угаров принципиально сказал: "Мы отходим от ноль-позиции. И в этом смысле это прямое политическое высказывание. Потому что мы не можем быть на стороне тех людей или как-то их оправдывать, которые довели человека до смерти. Но, с другой стороны, спектакль ведь построен как их оправдательные речи на высшем суде. И интересный эффект возникал. У нас второй частью спектакль всегда были обсуждения, и были потрясающие два случая, один из них – с медсестрой, фельдшером из "Матросской тишины", которая была коллегой того фельдшера, который был представлен в спектакле, и свидетельствовала о нем из зала, и второй – с двумя выпускниками юридической академии, которые буквально завтра уже прокуроры, и они в обсуждении прямо буквально повторяли те риторические приемы, которые только что актеры со сцены применяли. Эти люди услышали о таком спектакле, и им просто стало интересно, они пришли посмотреть спектакль, не планировали, может быть, участвовать в дискуссии, но у них там что-то накипело.

Зарема Заудинова: Они как раз не принимают, что это убийство.

Антон Хитров: Но зачем же они тогда выступают? У них есть потребность оправдаться!

Зарема Заудинова: Да, но здесь работает риторический прием: если я оправдываю, то я не виноват.

Елена Фанайлова: Интересно, что они пришли! И этот как раз про документальный театр. Документальный театр вызывает к жизни людей, которые не могли в театре до такого спектакля принимать участие.

Антон Хитров: Документальная пьеса никогда не заканчивается. В ней можно волевым усилием поставить точку, но она будет очень условной. Если вспомнить спектакль "Болотное дело", его перестали играть после того, как последний герой спектакля вышел на свободу.

Елена Фанайлова: Да, Полихович и Гаскаров были просто звездами этого спектакля! И последний спектакль был в ноябре 2016 года. Чем "Болотное дело" отличалось от "ЧАСА 16"?

Антон Хитров: Для меня это было невероятное зрелище! Театр только-только обустроился на новом месте, это был первый переезд, когда отстроили здание на Разгуляе из руин, куча волонтеров помогала…

Елена Фанайлова: Почему еще Театр.док – дом для людей, потому что люди его своими руками строили.

Антон Хитров: Да, и вот у всех ощущение: будет театр жить дальше на этом новом месте или нет? И тут Гремина говорит: "А мы сейчас поставим спектакль про "болотников"…" Ну, зачем сейчас? Люди же только все построили. "А если мы не поставим, то нафига мы все это строили?" Я помню премьеру "Болотного дела", когда мы подходим с коллегой к театру, театр был во дворике, а на дороге уже стоит полицейская машина, там какие-то следователи с песиками ходят по театру, и непонятно, досмотрим мы спектакль до конца или нас всех опять выведут, как тогда с Трехпрудного. Через пару месяцев, естественно, собирают чемоданы и переезжают уже сюда. Позиция Греминой была такая: если мы делаем театр, мы делаем Театр.док; если мы не делаем "Болотное дело", то мы не делаем Театр.док, а делаем что-то другое.

Зарема Заудинова: Когда появился "ЧАС 18", когда появилось "Болотное дело", это Россия, и это две совершенно разных страны. Когда "ЧАС 18" создавали, как раз началось время обсуждения тюремной реформы, очень живое и горячее, и все верили, что она будет. А "Болотное" – это 2015 год, ребята уже сидят, и никто не верит, что будет тюремная реформа, никто не верит, что будет лучше.

Елена Фанайлова: По вашим ощущениям, она была смелая? Она была слишком смелая? Это была политическая ангажированность или как это свойство еще можно назвать?

Антон Хитров: Это была тотальная бескомпромиссность просто.

Елена Фанайлова: При этом она же была такая всеобщая хозяйка, мать, Женщина с большой буквы. Как это все уживалось?

Анастасия Патлай: Мне кажется, что это как раз ни в коем случае не политическая ангажированность, а человеческая ангажированность. Вот она, как мать, ничего не могла сделать со своим сочувствием к этим родителям болотников, к самим этим ребятам. Она говорила: "Господи, они же дети!" Какое-то высказывание о болотниках у нас было на Новопушкинской площади, когда Удальцов устраивал митинг в поддержку, когда ребят загребли уже и позвали Театр.док, чтобы мы выступили с небольшим скетчем. Идея там была в том, что шел парень по улице, зашел в "Старбакс" купить кофе, и его загребли. Это была ее главная тема: пострадали ребята не политики.

Зарема Заудинова: Мне кажется, Гремина, как и Угаров, – это люди с пониманием нормы. Вот есть норма, что невиновных сажать нельзя, что нельзя пытать. Когда я монтировала дневник Греминой, там очень важный текст есть. Она говорила: "Да, возможно, это неправильно, что я, как драматург, как автор, заняла чью-то позицию, но я очень сознательно заняла позицию обездоленных, тех, кого пытают, сажают в тюрьму просто так, потому что я не могу по-другому". Кто-то говорил, что это позиция 20-го века, и Елена Анатольевна полемизировала: "Пусть 20-го, но пусть в 21-м веке современный драматург напишет какой-нибудь сложный текст о сложном мире, как эфэсбэшник рассказывает о том, что он такой весь сложный, ты подключаешься, понимаешь и оправдываешь его. Но это буду не я".

Елена Фанайлова: Да, в этом вся Гремина… Они оба – люди с глубочайшим культурным бэкграундом. Как только говорят про Театр.док, что это политический театр, и Гремина и Угаров – это были такие бескомпромиссные политические борцы, я против этого не то чтобы протестую, но хочу, чтобы люди понимали, что это люди высочайшей культуры, прекрасно образованные. Поэтому, возможно, и репертуар Театра.док столь разнообразен. Он же не фиксирован только на политических или острых социальных вещах. Настя, меня интересует ваш герой в спектакле "150 причин не защищать родину".

Анастасия Патлай: Это исторический персонаж – военачальник Лука Натарас.

Елена Фанайлова: И как вам играть человека, который то ли предал, то ли не предал Константинополь и который в конечном итоге потерял все, из-за чего он шел на такие страшные компромиссы и уступки?

Анастасия Патлай: Стратегия его была: а давайте-ка мы согласимся и пойдем на условия Мехмета, по крайней мере, они оставят нам нашу веру. И потом он согласился на предложение Мехмета стать губернатором Стамбула, и это довольно распространенное, мне кажется, оправдание конформизма. Не знаю, что там Елена Анатольевна про меня подумала, когда я выбрала его, но для меня это, на самом деле, еще и про то, что никто из нас не знает, как мы себя поведем в той или иной ситуации.

Елена Фанайлова: Мне вспоминается час обсуждения по Украине. У меня было откровением, что пьеса и написана до событий 2014 года, и поставлена, и появились как предчувствие какой-то большой войны и этого морального выбора, который делает каждый человек, изобретая 150 причин для своего предательства, слабости, компромисса.

Анастасия Патлай: У Театра.док была уже довольно большая история, с 2002 года по 2013 год, и это театр, который в основном занимается другими социальными стратами. И тут Елена Анатольевна загорается этим сюжетом про падение Константинополя. Она преодолевала даже, мне кажется, внутреннее сопротивление Михаила Юрьевича, который с осторожностью относился к этой идее. Потом это ее режиссерский дебют, и это тоже очень важно – до этого она была драматургом, тьютором, директором и так далее, – и успешный дебют. На самом деле, начиная со "150 причин", в принципе, в Театре.док исторические темы получили тоже какое-то свое место. Потом Елена Анатольевна сделала спектакль "Безумное путешествие за святыми дарами" про старообрядцев, уникальный совершенно. Там вот это "Житие протопопа Аввакума", и что-то еще она находила в монографиях, и это был такой спектакль-стояние, то есть зрители на этом спектакле стояли час, молитвенное даже в чем-то стояние. На мой взгляд, это был очень глубокий спектакль.

Елена Фанайлова: Зарема, вы продолжили тему "Болотного дела" уже как режиссер…

Зарема Заудинова: Да, спектакль называется "Подельники", и это было высказывание ровесников, тридцатилетних плюс-минус. Важно было нам собрать тех, кто отсидел, кто вышел на эту площадь, кого там не было, как, например, меня или Полины Бородиной, потому что я была в своем Барнауле, Полина – в Екатеринбурге. Это высказывание с разных сторон. В какой-то момент мы еще ввели журналистку Маргариту Журавлеву, и это еще с другой стороны взгляд. И самое важное в "Подельниках" – как они живут после того, как отсидели. Они выходят в современную Россию, которая, давайте будем честными, гораздо хуже, гораздо жестче, и они не могут найти работу, их бросили девушки, у них сложные отношения с родителями, их все равно перелопатила во многом тюрьма, потому что она перелопатит каждого, каким бы сильным ты ни был, и как они с этим учатся заново жить. Если "Болотное дело-1" – это было про тех, кто их ждет, то "Болотное дело-2" ("Подельники") – это как раз про них самих, и мы ввели самих политзэков, на сцене – Леша Полихович и Андрей Барабанов, и они рассказывают про себя. И Марго Журавлева тоже говорит от себя. В какой-то момент ты понимаешь, что они играют на сцене гораздо мощнее актеров, с ними сложно. У нас есть там один актерский монолог, он в самом финале, он не встроен в саму конструкцию спектакля, потому что актер проигрывает на этом фоне. Это свидетельский спектакль, причем мы в какой-то момент перенесли его вообще в бар, там Барабанов готовит тюремный торт, потому что они эту тюрьму продолжают носить в себе. Полихович может в какой-то момент прийти в гости и сказать: "А давай сделаем тюремный салат". Это помидоры, огурцы и чеснок, и все, с веганским майонезом, что важно. А тюремный торт – это вафельные коржи, пропитанные сгущенкой и натертой шоколадкой. То есть это столкновение двух миров – такого благополучного, когда мы пришли в бар, мы свободные люди, мы можем выпить, а тут хоп – и ты сталкиваешься с этим. Как и ребята, которые до этого спокойно жили, молодые люди, 20–21 год, кто-то учился, кто-то только собирался поступать, хоп – и они в "Матроске".

Елена Фанайлова: "Двое в комнате" – тоже знаменитый политический спектакль Театра.док, сделанный в старые годы, до 2012 года. Это судьба белорусского оппозиционера Владимира Некляева и его жены, которая оказывается вынуждена проводить какое-то время в своей собственной квартире вместе с двумя балбесами из белорусского КГБ. И главным мотором этой истории оказывается женщина – жена Некляева, которая управляется не только со своим мужем, как-то в порядок его приводит после заключения, но и выстраивает этих "прекрасных людей".

Зарема Заудинова: Елена Анатольевна очень радовалась, когда узнала подробности их жизни, что жена просто шпыняла кагэбэшников, что они мусорят, это не так стояло и так далее. Она приходила в полный восторг, что вот она, сила государства, власти, а вот фиг – "почему ты ободок от унитаза на место не поставил, ко мне в комнате вы не зайдете, вы будете стучатся в мою дверь, это мой дом!" Ты ничего не сможешь с этим сделать, тебе придется стучать в дверь, с ободком от унитаза аккуратно обращаться и все остальное. Этот спектакль во многом построен на импровизациях, писали с актерских импровизаций, и актеры приходили в какой-то неистовый восторг, по словам Михаила Юрьевича, когда они разыгрывали сцену, как шпыняет кагэбэшников жена Некляева. Когда мужчины уходят на войну, умирают на войне, рассказывают об этом женщины. Когда твой муж из тюрьмы вышел, перелопаченный этой тюрьмой, когда она вторгается еще и в твое пространство, с ними будет женщина бороться. Это борьба опять же не в политическом смысле, а борьба за норму. Это нормально, когда кагэбэшники не живут у тебя дома! И это нормально – случаться в дверь, кагэбэшник ты или нет. Вот это личное пространство, как и личное пространство – страна, в которой не должно быть пыток и всего остального.

Анастасия Патлай: Мне кажется, для Елены Анатольевны еще было важно, что методов сопротивления, вообще-то, много, и не обязательно это прямое сопротивление – идти с дубиной и строить баррикады. Есть, например, порядок в доме, и это может быть методом сопротивления. Когда впервые из Трехпрудного Театр.док вынужден был переезжать, у нас был два месяца перерыв, у нас не было площадки. Иной бы сдался, но Елена Анатольевна придумала такое явление – Театр.док на гастролях в Москве. И тогда Гоголь-центр, Центр Мейерхольда и другие театры дали возможность какие-то спектакли играть у них. Кроме этого, например, в Галерее на Солянке она даже умудрилась выпустить спектакль про старообрядцев, вдохновившись пространством, интерьером, потому что это были какие-то старинные палаты, в этой Галерее на Солянке.

Елена Фанайлова: Это еще про ее характер. Вы, Зарема, говорили, что она была еще эмоционально захвачена историей "Руси сидящей", Ольгой Романовой как фигурой, тем, что собираются женщины и борются за своих мужчин, которые попали в тюрьму по тем или иным причинам.

Зарема Заудинова: Она была в полном восторге просто от того, что "русские бабоньки объединились и делают дело". То есть они не обвиняют кого-то: ты недостаточный оппозиционер, а собирают посылки тем, кто сидит, двигают ту тюремную реформу, они очень активно тогда участвовали и были, в общем-то, одними из главных инициаторов. Она была зачарована тем, что пока не происходит ничего, а кто-то встает и начинает делать. Вот как с этим театром, директором которого она стала: никто не может этого делать, значит, я буду делать! Вряд ли драматурга, дочь сценариста готовили к директорским обязанностям. Это же отчеты, бюджеты, планирование, это даже салфетки и бумажные стаканчики – зачем ей это? Нет, надо делать! Хорошо, значит, все сделаем. То, как женщины это все делают, хозяйскими ручками, это у нее, да, получалось.

Елена Фанайлова: Спектакль "Когда мы пришли к власти" имеет отношение к связям с "Русью сидящей"? Я предполагаю, что этот спектакль можно смотреть как антиутопию, потому что там все руководящие посты на местах силовиков занимают люди, которые известны своими демократическими убеждениями. Например, там Анна Ставицкая – главный судья в России, Зоя Светова – омбудсмен и так далее.

Зарема Заудинова: Когда мы это все собирали, подумали: что-то у нас матриархат выходит. Поэтому в министры образования мы добавили одного мужчину, чтобы не обижать. Да, это собиралось как антиутопия, но понятно, что жанр утопии и антиутопии – это один жанр, и она вставала именно так. Но самое важное, что это был спектакль-дискуссия, то есть каждому человеку, чью программу зачитывают актеры, задают вопросы зрители в режиме реального времени. Плюс со всему мы туда ввели подростка – девочку Полину Волину, ей тогда было 14 лет, сейчас 15, потому что в России же детей не считают за людей сейчас, поэтому они будут говорить у нас. Полине мы дали все эти программы идеального мира: "Полина, а что ты хочешь сказать?" Полина – молодой поэт, и она написала такие треки, мы ввели виолончель и барабаны, и у нас не только зрители говорят, задают вопросы к программам, а у нас этот подросток задает очень важные вопросы идеальным министрам.

Елена Фанайлова: В жизни Театра.док было немало трагикомических эпизодов, один из них – бомба. Расскажите о нем.

Зарема Заудинова: Когда мы репетировали спектакль "Когда мы пришли к власти", на репетицию пришла девочка-подросток и принесла какие-то совершенно гениальные тексты. И я в перерыве написала Греминой: "Елена Анатольевна, у нас бомба" – и ушла дальше радостно репетировать. Возвращаясь я с репетиции, открываю телефон, а там куча сообщений: "Заремочка, что происходит? Кто пришел? Что за бомба? Чем аргументируют?" Елена Анатольевна, судя по всему, уже продумала схему, как работать, кому звонить, несколько вариантов, зачем пришли, что предъявляют и так далее. В общем, я написала: "Елена Анатольевна, извините, я про текст". И с тех пор Елена Анатольевна больше попросила не писать про бомбы, если это не про бомбы. Осенью мы повезем этот спектакль в Украину, это наш совместный проект – Германия, Украина и Россия. Каждый делал свое высказывание на новый социальный договор в обществе.

Елена Фанайлова: То есть есть украинский спектакль на эту тему и есть немецкий спектакль?

Зарема Заудинова: Да. И мы это все будем показывать в Киеве, туда и Романова сможет приехать. Это будет в ноябре, мы будем там почти неделю, там будут круглые столы, показ спектакля, обсуждение, и там будет полный состав, о котором мечтала Елена Анатольевна, он будет собран.

Елена Фанайлова: Хочу поговорить еще о спектакле "Новая Антигона", это спектакль, которым Гремина, как мне кажется, ужасно дорожила, ходила на все репетиции, показы. Лена Костюченко, журналист "Новой газеты", была человеком, который собирал для спектакля материал, и это история бесланских женщин, которые в сентябре 2016 года выходят на известный митинг памяти жертв Беслана, и это женщины, у которых дети погибли, и они выходят в футболках с надписью "Путин – палач Беслана". И дальше происходит ужасная история с их задержанием, судом над ними, с тем, как одна из очень странных вещей – то, что мужчины их не защищают. То есть осетинские милиционеры становятся противниками этих женщин, они их репрессируют и так далее. И все это действие спектакля устроено как судебный процесс.

Антон Хитров: Действие устроено довольно хитро, там очень разные роли у людей, которые в этом участвуют. Там, например, есть зрители, которым довольно много текста приходится читать. Это был, по-моему, чуть ли ни единственный спектакль Театра.док, где было какое-то принципиальное решение пространства, пространство сильно поменялось. Обычно мы смотрим на спектакли Театра.док сверху вниз, а "Новую Антигону" люди смотрели снизу вверх, и там была эта иерархия, три уровня. На самом верху стоял трон судьи, была растянута красная ткань, и с одной стороны, это была эта властная вертикаль, а с другой стороны, эта структура пространства отражала структуру спектакля, потому что был нижний этаж, где находились обычные зрители и находились два зрителя, которым пришлось читать текст наряду с актерами, и находилась Зарема, у которой роль называлась "Человек от театра". А этажом выше уже были актеры, которые играли как актеры в театре, у которых были персонажи и так далее. Там была очень интересная штука с речью. Костюченко делала большие паузы, она их делала в логичных местах, и был персонаж – судья, который быстро говорил и тоже делал большие паузы, но делал он их в местах абсолютно нелогичных, он их делал там, где заканчивается строчка на бумаге, которую он читает. Совершенно очевидно, там была так построена речь, что человек вообще не думает о смысле слов, которые он произносит, а просто как радио включили, и он читает. Там еще актерская работа была замечательная.

Анастасия Патлай: Да, это Сергей Букреев.

Антон Хитров: Я никогда не был в суде, но я уверен, что там именно так, настолько убедительно он это делал.

Елена Фанайлова: Зарема, а что "человек театра" там делает?

Зарема Заудинова: Человек театра читает текст самих женщин, их показания на суде. Основа-то – это расшифровка заседаний суда, которые Костюченко привезла в своем диктофоне, получив ушиб мозга, потому что на нее напали. В расшифровках есть, например, момент, когда у Костюченко пытаются отобрать диктофон, а она его отбирает обратно. Гремина мне определила роль, когда я не должна играть. Я, в общем-то, и не актер, и я просто зачитываю текст. И я помню, как Елена Костюченко репетировали с Еленой Анатольевной эти паузы и говорила: "Я не понимаю зачем!" – "Давайте сделаем – и вы поймете". Сделали и поняли. В этом тексте работает синтаксис, драматургию выстраивает именно синтаксис. Потому что показания женщин – это белый стих. И судья – это, на самом деле, не там, где заканчивается бумажка, а это хитрый греминский ход – он разорван. Человек не думает, а просто на одном дыхании что-то читает. И вставки у Костюченко – это рассказ Лены о каждой из этих женщин, которые она отправила Елене Анатольевне, и Елена Анатольевна тоже синтаксисом выстроила все, все эти паузы. Гремина была фанатом музыкальности речи.

Елена Фанайлова: Это правда! И в спектакле "150 причин…" музыка играет огромную роль, там фантастический музыкальный ряд.

Зарема Заудинова: Да, и она постоянно говорила про музыкальность, она за ней тянулась. И еще Елена Анатольевна обожала поэзию, и она всегда говорила: "Пойду полечусь стихами". Когда ей было плохо, она сидела и читала поэзию. Очень любила Пушкина и Байрона.

Елена Фанайлова: Она сама перевела стихи Мехмета с английского подстрочника.

Зарема Заудинова: И "Война близко" она перевела, текст Равенхилла, и она тоже сделала это белым стихом сама.

Антон Хитров: У нее еще же был спектакль про шотландского предка Лермонтова. Там легендарный шотландский бард, по-моему, Томас Лермонт… в общем, его фамилия – Лермонт, и это смешно. Он попадает в плен к королеве эльфов, и ему его потомок из будущего надиктовывает свои стихи.

Елена Фанайлова: Спектакль "Война близко" состоит из трех частей, и первая – это дневник некоего человека из Луганска, который переживает там события весны 2013 года с захватом Крым и превращением города в ЛНР, и он меняет свое отношение ко всем этим политическим вещам. И вторая часть – короткая пьеса Равенхилла про пропаганду вокруг Сирии, если коротко сказать. И третья часть касается истории Сенцова. Я считаю, это огромное историческое чутье Елены Анатольевны, это способность выбирать материал из… я представляю, сколько текстов к вам приходит, а вы выбрали этот дневник, запараллелить его с текстом Равенхилла и с процессом Сенцова, о чем сейчас мы вынуждены говорить и думать, проблематика эта не заканчивается.

Анастасия Патлай: Первую читку этой пьесы, которая сначала называлась "Помолвка", я делала в Киеве с киевскими ребятами осенью 2015 года.

Елена Фанайлова: А почему это "Помолвка" называлась?

Зарема Заудинова: Потому что хотели играть на квартире, как будто это помолвка.

Анастасия Патлай: Да, была придумана съема конспиративного спектакля. То есть уже было понятно, что это небезопасно, и Елена Анатольевна придумала, как это должно было быть. То есть это повод, по которому люди могли невинно собраться где-то на квартире. И потом я взялась делать это как спектакль в Москве. Но через полгода, видимо, когда ей на почту пришел этот дневник из Луганска, это ее мотивировало, как-то подтолкнуло к тому, чтобы этот спектакль сделать. Она очень хотела, чтобы эта пьеса была, и она сделала такой трехчастный спектакль, замечательный!

Елена Фанайлова: Что вы берете в следующий сезон? С чем уходите от того, что было?

Анастасия Патлай: 22 августа спектакль "Будущее.док" – это будет специальный вечер, и драматургом этого вечера выступает Иван Угаров, сын Михаила Юрьевича, где подростки будут рассказывать, попытаемся понять, что у них за будущее и что у нас за будущее.

Зарема Заудинова: Репертуар вообще сейчас стабилен. Другой вопрос, что будет появляться новое, и что-то нужно будет закрывать исключительно потому, что у каждого спектакля есть своя жизнь и ее продолжительность.

Антон Хитров: Театр.док – это, в общем-то, единственное место в Москве, где давно и стабильно работают с документальным, с феноменом документального. Есть масса интересных штук, которые еще можно найти, но они сезонные, они временные, они гастрольные. Но что постоянно и непрерывно – у нас есть Театр.док, и все. Очень любопытно наблюдать, как по-разному в театре работают с реальностью. Это тоже документ, только это документ-человек, а не документ-текст.

Источник: Радио Свобода, 5.08.2018


Томас Венцлова

Владимир Познер

Виктор Шендерович

Нателла Болтянская

МХГ в социальных сетях

  •  
Выпустите 75-летнего ученого Виктора Кудрявцева из изолятора!
Прекратить дело "Нового величия"!
Остановим пытки в российских тюрьмах! #БезПыток
Отпустите их к мамам. Аня Павликова и Маша Дубовик не должны сидеть в СИЗО
Помогите спасти Олега Сенцова и других политзаключенных! Help to save Oleg Sentsov!
Освободим правозащитника Оюба Титиева #SaveOyub #SaveMemorial
О создании Комитета действий, посвященных памяти Бориса Немцова

© Московская Хельсинкская Группа, 2014-2018, 16+. Текущая версия сайта поддерживается благодаря проекту, при реализации которого используются средства гранта Президента Российской Федерации на развитие гражданского общества, предоставленного Фондом президентских грантов.